«Когда сын был в “Маяке”, я наконец начала жить». Вторая сторона медали – история четвёртая
История вокруг балаковского Центра коррекции поведения «Маяк» продолжается. Есть громкий телевизионный сюжет, общественный резонанс, проверки и серьёзные обвинения. А есть вторая сторона медали – родители и близкие люди, которые теперь пытаются понять, что будет с ними дальше.
Мы уже рассказали три такие истории. Их герои говорили откровенно, как есть, но редакция сознательно не раскрывала имена – мы в силу закона обязаны уважать просьбу людей об анонимности, особенно когда речь идёт о тяжёлых семейных обстоятельствах.
Сегодня – история четвёртая. И в каком-то смысле именно с неё для нашей редакции всё началось.
В «Газету Балаково» обратилась женщина, которую главный редактор знает лично много лет. Мы не станем повторять все слова, которые она произносит сегодня на эмоциях, не будем превращать её предположения в установленные факты или давать правовую оценку происходящему. Но её историю считаем важным рассказать.
«Я больше не хочу так жить»
Сын женщины употреблял синтетические наркотики давно. Мать пыталась разговаривать с ним, убеждать, помогать, но ничего не менялось. Как она сама говорит, «свои мозги человеку не вправишь».
А однажды сын позвонил сам, попросил встретиться и во время разговора признался, что больше не хочет так жить. Он устал, понимал, что самостоятельно остановиться не может, и хотел лечиться.
Для матери это был момент, которого она ждала очень долго. О «Маяке» она уже знала, заранее интересовалась условиями реабилитации и разговаривала с сотрудниками центра. Останавливало финансовое положение: после операции женщина не могла устроиться на хорошо оплачиваемую работу и боялась, что не сможет оплачивать реабилитацию.
Когда сын сам попросил о помощи, она снова позвонила в центр и честно рассказала о своей ситуации. По её словам, ей ответили: «Ничего страшного. Приезжайте».
И они поехали.
«Он сам туда пришёл»
Эту дорогу мать помнит хорошо. Они ехали вместе, не торопясь. По её словам, сын мог в любой момент передумать, развернуться и уйти, но этого не сделал.
Около центра они ещё постояли, сын покурил. Мать обняла его и сказала, что всё будет хорошо. Затем они вошли внутрь: молодой человек отправился разговаривать с сотрудниками, а женщина занялась оформлением документов.
«Он сам туда пришёл. Сам, своими ногами. Никто его туда не тащил», – говорит она.
Для матери это принципиальный момент на фоне всего, что сегодня говорится о центре. Она не берётся судить о других случаях и не знает обстоятельств каждой семьи. Она рассказывает только о собственном сыне: решение обратиться за помощью он принял сам.
Появилась надежда
Началась реабилитация. Сначала матери звонил консультант и рассказывал о состоянии сына, о его работе над собой и успехах. Позже она стала разговаривать непосредственно с ним. Времени на телефонные разговоры, по словам женщины, было немного, но связь существовала: сын рассказывал о себе, спрашивал, как дела дома, интересовался семейными проблемами.
Незадолго до известных событий вокруг центра состоялась семейная сессия. Этот эпизод мать сегодня вспоминает особенно часто.
Они с сыном сидели рядом на диване, а психолог, по её словам, находился в другом конце комнаты. Разговаривали о том, что накопилось за многие годы: об обидах, чувстве вины, благодарности, вспоминали прошлое. Иногда даже улыбались.
Во время этого разговора сын поблагодарил мать за то, что она помогла ему попасть в «Маяк».
После разразившегося скандала женщина слышала утверждения о том, что реабилитанты якобы могли бояться рассказывать родственникам о происходящем. Свой случай она воспринимает иначе.
«Я сидела рядом с ним. Если бы происходило что-то страшное, он мог сжать мне руку, посмотреть как-то по-другому, дать любой знак. Я его мать – я бы поняла. Но мы разговаривали так, словно дома сидели за чашкой чая», – рассказывает женщина.
Она подчёркивает: это её личное впечатление от общения с сыном, а не попытка говорить за всех находившихся в центре.
А потом всё изменилось
После событий вокруг «Маяка» реабилитация её сына прервалась. По словам женщины, после нескольких месяцев, в течение которых она впервые за долгое время могла хотя бы немного успокоиться, всё изменилось буквально за один день.
Сын оказался вне центра. Денег при себе у него не было, а некоторое время она вообще не знала, где он находится и что с ним происходит.
Именно этого женщина боялась больше всего. Она слишком хорошо помнила жизнь до реабилитации и знала, как быстро человек с тяжёлой зависимостью может вернуться в прежнюю среду.
Мать не понимает, почему происходящее нельзя было организовать так, чтобы родственники заранее знали о прекращении реабилитации и могли находиться рядом со своими близкими в этот момент. Особенно если речь идёт о людях без денег, иногородних или тех, кому в силу состояния необходима помощь семьи.
«Я его мать. Я знаю, с какой проблемой он туда пришёл и сколько нам стоило его решение лечиться. Для меня самое страшное – снова его потерять», – говорит женщина.
Произошедшее она воспринимает не как счастливое завершение истории, а как прерванный путь, результат которого теперь невозможно предсказать.
«Я могла позвонить и плакать»
Есть ещё одна сторона работы центра, о которой, по словам женщины, сегодня почти не говорят. Помощь там получал не только её сын.
Она признаётся, что за время его зависимости сама неоднократно находилась на грани нервного срыва. Приходила в центр в слезах, не понимала, что делать дальше. По её словам, ей не отказывали в разговоре: консультант выслушивал, помогал успокоиться и иначе посмотреть на происходящее.
«Я могла в любое время суток позвонить консультанту, плакать, просить психологической помощи – и мне помогали».
Кроме того, по четвергам проходили встречи с родителями. Люди рассказывали о своих проблемах, делились переживаниями, обсуждали происходящее и слушали рекомендации.
Для женщины это было важно не меньше, чем информация о состоянии сына. Зависимость тяжело отражается на всей семье, и спустя годы такой жизни психологическая поддержка зачастую нужна уже не только самому зависимому, но и его близким.
«Я наконец начала жить»
До обращения сына за помощью жизнь женщины была постоянным ожиданием беды. Пока он проходил реабилитацию, впервые за долгое время она позволила себе строить планы и думать о будущем.
«Когда я отдала сына в “Маяк”, я наконец начала жить. У меня появилась надежда на хорошее будущее – что он выздоровеет, что всё будет хорошо».
Сегодня, по её словам, это ощущение исчезло. Она снова плохо спит, много плачет и не знает, сможет ли сын самостоятельно удержаться от возвращения к наркотикам.
Своё нынешнее состояние женщина описывает очень тяжело:
«Сейчас я живу как в аду. Я как будто умерла. Душа умерла, осталось только тело. Хожу как зомби и не знаю, как теперь с этим жить».
Мы приводим эти слова не для усиления драматизма. Так сама мать описывает своё состояние после того, как надежда на восстановление сына сменилась неизвестностью.
«А кому это может быть выгодно?»
Женщина пытается найти объяснение происходящему и высказывает собственное предположение. Она задаётся вопросом: кому может быть выгодно исчезновение организаций, которые помогают людям отказаться от наркотиков?
Одной из возможных сторон, заинтересованных в сокращении числа выздоравливающих зависимых, она считает тех, кто зарабатывает на распространении наркотиков.
«У меня такое ощущение, что это может быть выгодно наркотрафику. Тем, кто распространяет наркотики, невыгодно, чтобы люди прекращали употреблять. Если зависимых лечить, на ком тогда они будут зарабатывать?» – рассуждает женщина.
Подчеркнём: это предположение героини публикации, а не версия редакции и не утверждение о связи каких-либо конкретных участников событий с незаконным оборотом наркотиков. Такими сведениями женщина, насколько нам известно, не располагает и конкретных лиц не называет.
Она просто пытается понять происходящее вокруг механизма помощи, с которым ещё недавно связывала надежду на будущее сына.
Что будет дальше?
В рассказе этой женщины много эмоций. Некоторые её оценки мы сознательно не публикуем, потому что наша задача – передать историю семьи, а не добавить ещё несколько обвинений к тем, которых вокруг «Маяка» и без того звучит достаточно.
Главный вопрос матери намного проще: что будет с сыном дальше?
Можно спорить о допустимых методах реабилитации, свободе человека и границах вмешательства в его жизнь. Любые сведения о возможных нарушениях необходимо проверять, а правовую оценку конкретным действиям должны давать компетентные органы.
Но одновременно существует другая реальность – семьи людей с тяжёлой зависимостью. Для них проблема не заканчивается после проверки учреждения или телевизионной передачи. Им по-прежнему приходится решать, как помочь близкому человеку, если он снова сорвётся и самостоятельно остановиться не сможет.
Послесловие редакции
«Газета Балаково» не берётся устанавливать законность или незаконность конкретных действий сотрудников Центра коррекции поведения «Маяк». У редакции нет материалов проверки или дела в объёме, необходимом для подобных выводов.
Но существует человеческая сторона этой истории, и делать вид, что её нет, мы тоже не будем.
Четыре рассказанные нами истории – это истории родителей, которые годами пытались помочь своим детям, переживали срывы, искали способы лечения и боялись передозировки и смерти. Для них вопрос о реабилитации – не отвлечённая дискуссия о правах, методах и принципах. Это вопрос о жизни близкого человека.
Поэтому позицию родителей, которые обращаются в редакцию, можно сформулировать достаточно просто: если существующий механизм помощи считается неправильным или в нём выявляются нарушения, необходимо объяснить семьям, каким законным и РЕАЛЬНО работающим способом им предлагается спасать своих близких вместо него.
Болезнь их близких не закончилась после телевизионной передачи. Тяга не исчезла после проверки, а родители не перестали бояться за их жизнь.
Именно поэтому после всей истории вокруг «Маяка» остаётся вопрос, на который родители пока не слышат ответа.
За громким скандалом находятся обычные семьи.
И им по-прежнему нужна помощь.
Читайте также:
Скандал вокруг «Маяка» в Балаково: у каждой медали есть две стороны. Какую из них видите вы?
«Мой сын вернулся домой. Но что будет дальше?» Вторая сторона медали в истории «Маяка»
«Не я привела сына в “Маяк”. Он привёл туда меня». История третья